четверг, 16 ноября 2017 г.
понедельник, 13 ноября 2017 г.
четверг, 9 ноября 2017 г.
воскресенье, 15 октября 2017 г.
четверг, 28 сентября 2017 г.
вторник, 26 сентября 2017 г.
вторник, 31 января 2017 г.
понедельник, 16 января 2017 г.
воскресенье, 15 января 2017 г.
Рецензия на РпЯ
Дмитрий Новокшонов. Речь против языка. Предисловие Г. Ч. Гусейнова. М., Высшая школа экономики, 2016, 304 стр.
Книга петербургского исследователя имеет необычную барочную форму, — не ступенчатого развития мыслей, а концентрического погружения в мысль, с сохранением ясного видения предыдущих кругов. Но это барокко не эстетическое, а аналитическое: Новокшонов выясняет, как именно появлялись идеи о языке как самостоятельной сущности, способной оказывать влияние на сознание, от древнего Рима до нынешних психолингвистов и технологов медиа. Новокшонов восстанавливает, как связано открытие языка и открытие народа, оспаривая романтические представления о языке как о самовыражении народа. Где часто видят «картину мира», там Новокшонов видит конфликт: язык если и выражает душу народа, то только самым косвенным и нелепым образом, в каких-то странных мифах и вызывающих речевых оборотах. И наоборот, народ пытается сначала справиться с языком, а потом уже присвоить его, и никакое присвоение смысла невозможно без первоначальных усилий атаки на язык, попыток инструментализировать его, превратить в индустрию, в обжитой жизненный мир. Где мы привыкли искать язык как всеобщее достояние, там Новокшонов находит язык как первую попавшуюся делянку, которую пытаются оприходовать, чтобы создать цивилизацию.
Цивилизацию создать удается, но ее успехи Новокшонов связывает не с языком, а с речью. Речь возникает не из желания объять словами вещи, а из желания хоть как-то сориентироваться в мире. Новокшонов часто дает фантастические этимологии, настаивая, что звуковые ассоциации не менее важны, чем действительная история слов. Но это не трактат о человеческой фантазии, просто для Новокшонова человек хватается за слово как за минимальную единицу речи, пытаясь хоть как-то разобраться, куда слово указывает, куда с ним можно прийти. Работа со словом и с речью — это то же самое, что опознание среди множества лиц знакомого, а среди знакомых лиц — надежного человека. Слово не просто сверкает гранями своих смыслов, а вдруг показывает, что с ним не пропадешь.
Общая линия Новокшонова — противопоставление Рима как очага экспериментов для многих будущих цивилизаций, в том числе на ближнем и среднем Востоке, и современной психолингвистики, которая любые эксперименты проводит именно как нецивилизованные, как эксперименты, которые должны сделать опытным исследователя, но не тех, кто вступает или вступит с ним в общение. Римляне могли приносить свою цивилизацию без слов, просто научив габитусам своей работы и тем самым создав формы субъективности, а современные психолингвисты заведомо разучиваются габитусам, сводя их к мнимой субъективности языковых решений. При этом не очень прояснено у Новокшонова, как именно формы субъективности соотносятся с формами рациональности: они оказываются скорее производными от синтаксических навыков языка, чем от принципов воспитания и интеллектуальной конкуренции. Но, вероятно, для автора гибкий синтаксис и умение говорить «против языка» — уже конкурентное преимущество. Автор, как любой барочный строитель, предлагает вглядываться в масштабность замысла, минуя конструкции и технологии, и такое вглядывание всегда поучительно.
http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2016_12/Content/Publication6_6516/Default.aspx
Книга петербургского исследователя имеет необычную барочную форму, — не ступенчатого развития мыслей, а концентрического погружения в мысль, с сохранением ясного видения предыдущих кругов. Но это барокко не эстетическое, а аналитическое: Новокшонов выясняет, как именно появлялись идеи о языке как самостоятельной сущности, способной оказывать влияние на сознание, от древнего Рима до нынешних психолингвистов и технологов медиа. Новокшонов восстанавливает, как связано открытие языка и открытие народа, оспаривая романтические представления о языке как о самовыражении народа. Где часто видят «картину мира», там Новокшонов видит конфликт: язык если и выражает душу народа, то только самым косвенным и нелепым образом, в каких-то странных мифах и вызывающих речевых оборотах. И наоборот, народ пытается сначала справиться с языком, а потом уже присвоить его, и никакое присвоение смысла невозможно без первоначальных усилий атаки на язык, попыток инструментализировать его, превратить в индустрию, в обжитой жизненный мир. Где мы привыкли искать язык как всеобщее достояние, там Новокшонов находит язык как первую попавшуюся делянку, которую пытаются оприходовать, чтобы создать цивилизацию.
Цивилизацию создать удается, но ее успехи Новокшонов связывает не с языком, а с речью. Речь возникает не из желания объять словами вещи, а из желания хоть как-то сориентироваться в мире. Новокшонов часто дает фантастические этимологии, настаивая, что звуковые ассоциации не менее важны, чем действительная история слов. Но это не трактат о человеческой фантазии, просто для Новокшонова человек хватается за слово как за минимальную единицу речи, пытаясь хоть как-то разобраться, куда слово указывает, куда с ним можно прийти. Работа со словом и с речью — это то же самое, что опознание среди множества лиц знакомого, а среди знакомых лиц — надежного человека. Слово не просто сверкает гранями своих смыслов, а вдруг показывает, что с ним не пропадешь.
Общая линия Новокшонова — противопоставление Рима как очага экспериментов для многих будущих цивилизаций, в том числе на ближнем и среднем Востоке, и современной психолингвистики, которая любые эксперименты проводит именно как нецивилизованные, как эксперименты, которые должны сделать опытным исследователя, но не тех, кто вступает или вступит с ним в общение. Римляне могли приносить свою цивилизацию без слов, просто научив габитусам своей работы и тем самым создав формы субъективности, а современные психолингвисты заведомо разучиваются габитусам, сводя их к мнимой субъективности языковых решений. При этом не очень прояснено у Новокшонова, как именно формы субъективности соотносятся с формами рациональности: они оказываются скорее производными от синтаксических навыков языка, чем от принципов воспитания и интеллектуальной конкуренции. Но, вероятно, для автора гибкий синтаксис и умение говорить «против языка» — уже конкурентное преимущество. Автор, как любой барочный строитель, предлагает вглядываться в масштабность замысла, минуя конструкции и технологии, и такое вглядывание всегда поучительно.
http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2016_12/Content/Publication6_6516/Default.aspx
четверг, 12 января 2017 г.
Подписаться на:
Комментарии (Atom)
